5 октября был день учителя. В честь этого праздника я хочу поделиться с читателями интереснейшими биографическими зарисовками Зеновея Ивановича Негодяева - почетного жителя села, заслуженного учителя, отработавшего в Турочакской школе преподавателем математики, физики и астрономии в течение 44-х лет. Впервые я увидела Зеновея Ивановича на публичных слушаниях, посвященных судьбе Камня любви, на котором наш Глава района хотел установить уродливую металлическую конструкцию. Тогда преклонных лет человек долго произносил трепетную речь в адрес Главы с целью пробудить его совесть.

Еще тогда я поразилась, насколько удалось ему в столь преклонном возрасте сохранить ясность мысли, сочетающуюся с природной интеллигентностью и твердым характером.
Впоследствии неоднократно приходилось общаться с Негодяевым на разные темы. Человек он жесткий, с непоколебимой позицией, способный грамотно и адекватно оценить ситуацию, сложившуюся в нашем районе.
А еще я была поражена тем, что преподаватель точных наук настолько хорошо владеет словом. Как будто учитель словесности. Сейчас такое редко встретишь. Вот что значит советское образование!
Неоднократно слышала и отзывы о Зеновее Ивановиче как об учителе. Все однозначно говорили - очень строгий! Но знания дает великолепно. Его помнят до сих пор, а благодарность за тот или иной жизненный урок несут в сердце даже заядлые двоечники и плохиши. Этому Учителю с большой буквы мы посвятим два номера газеты. Оно того стоит, ведь вместе с историей жизни перед читателями откроется и история послевоенных лет села и района, где мы живем. Отдельное спасибо педагогу-психологу, учителю биологии и ОБЖ, записавшему воспоминания - Константину Шестакову.

Родился я в 1932 году. По паспорту - в поселении Сия (Раздьяконова Заимка), это в 13 км от Турочака, а фактически - в самом селе Турочак, в родильном доме. Прожили на заимке до 1934 года. Мать с отцом в это время работали в промартели - заготавливали бересту для выгонки дёгтя. В 1934г. мы переехали из Раздьяконовой заимки на Стретенку, и родители вступили в колхоз "Красный Рыбак".
Из раннего детства запомнилось только некоторое, самое яркое. Хорошо помню событие, которое случилось со мной на Стретенке. Мне было около двух лет. Родители были на работе, а меня оставили на попечении бабы Тони (матери моей мамы). Но караулить меня у неё времени не было, и я ушёл на берег Лебеди. Это было весной, когда река была полноводной.
На берегу стоял мужчина с удочкой. Я прошёл мимо него, стал доставать какую-то палку из воды и соскользнул с обрывистого берега в реку. До сих пор помню, как я цеплялся пальцами за крутой глинистый берег, а вода тянула меня дальше. Спас меня тот рыбак - Парников Степан.
После этого случая отец стал брать меня с собой на работу. Был такой лужок, Парников луг назывался, он его пахал, а я ходил по борозде за ним. Как-то отец с матерью пошли в лес заготавливать дрова и я был с ними. Поработали, потом отец сказал: "А теперь давайте обедать". Помню, задал вопрос: "А где стол?" Отец показал на бугорок: "Вот наш стол".
Еще в нашей избе (домов-то не было, а изба - это одна комната) появилась баба Стеша (отцова мать). Но вскоре она заболела и умерла.
Запомнился мне второй случай. Родители были на работе, а к нам пришёл мой двоюродный брат - Федька. Во время игры он заметил, что на стене на гвоздике над кроватью висит ружьё, залез на кровать и достал это ружьё. И сказал в шутку: "Зенка, я тебя убью". Взвёл курок, прицелился и нажал на спусковой крючок. Произошёл выстрел, но поскольку руки у него были слабые, во время прицеливания ствол опустился, и пуля попала в пол около моих ног. Оказывается, отец оставил ружьё заряженным. Он был и крестьянином, и рыбаком и охотником.

Добрый и отзывчивый алтайский народ
В то время реки были полноводными и в них много рыбы. Я помню, к нам на Стретенку прилетал лебедь, прилетали речные чайки и ещё какие-то птицы. Названия их никто из жителей не знал, но ясно было, что они питались рыбой. В лесу много было всяких зверушек. Так из колхоза четверо мужчин уходили белковать. Ловил отец колонков, рыжую лису, помню, поймал. Весной убивал глухаря на току.
Я уже учился в Турочакской школе в пятом классе. Помню, шёл домой по тропинке, поднимался в горку, как вдруг мне дорогу начал переходить глухарь. Пешком. Не бежит, не вспархивает - чувствует себя свободно, как дома. Метров 200 от Стретенки, не больше. Денисова горка называли это место.
Охотничали из нашего колхоза, кроме моего отца, ещё трое: Васильевы Фёдор и Данил, и Казанцев Иван. Когда в первый раз отец собирался на охоту (а это не на один день - неделю и больше они жили в лесу, в охотничьей избушке), он свалял себе мягкие валенки. По моему тогдашнему впечатлению, это что-то среднее между валенком и шерстяным носком. Мама насушила ему сухарей. Когда вернулся, маме рассказал, как были обуты алтайцы, как они ели, ночевали-то они в одной избушке - русские и алтайские охотники. Маме было интересно слышать, что алтайцы в горячий заваренный чай добавляли соли, сыпали туда муку из жареного ячменя (толкан) и добавляли жир. Когда второй раз он собирался на охоту, сшил себе кожаные сапоги без твёрдой подошвы (ичиги) и приготовил муку из жареного ячменя. Скорее всего, взял и топлёного сливочного масла (барсучьего жира у нас не было). Там, в охотничьей избушке, он научился у алтайцев хитростям подготовки и установки капкана. Впоследствии он ловил лису, горностаев. Из рассказов матери я понял, что он подружился с охотниками алтайцами. Они даже ездили в гости в верховье Лебеди. А колхозники алтайцы, когда обозом везли на сдачу государству свою продукцию, ночевать всегда заезжали к нам.
Еще в нашей деревне одно время жил алтаец Чебыков Павел. Его сынишка Вовка был сверстником моему младшему брату. И он часто приходил к нам. У нас, судя по всему, ему было интереснее, чем дома. И когда вечером за ним приходила мать, он говорил: "Не пойду, здесь лучше". Я с детского возраста проникся симпатией к алтайскому народу - доброму и отзывчивому.

В войну стране были нужны грамотные люди
В школу меня отдали, когда мне было шесть лет. В деревне немного было ребятишек, остальные все старше меня. Если бы я ждал семи лет, то со мной с одним, может быть, и не стали бы заниматься.
На Стретенке было немногим более 20 дворов, но начальная школа была в специально построенном доме. Первоначально в ней была только одна пожилая учительница. Она, видимо, работала ещё до Революции в школах, и поэтому нерадивых учеников иногда била линейкой по лбу. К счастью, мне от нее не досталось.
Закончил я начальную школу на Стретенке в 1944 году. Это так просто сказать - "закончил школу", но ведь шла война. Страшная война… А школа работала! Учителями были молодые девушки и парни, которые едва окончили 7-8 классов. И так по всем деревням - в войну школы работали.
Тогдашнее правительство и Сталин, которого теперь поливают грязью, знали, что стране нужны грамотные люди, и школы, как ни трудно было, сохраняли. Немец стоял под Москвой, а нас учили. Не считали, что это нерентабельно.
Тяжело мне вспоминать другой момент… Отец получил повестку о прибытии в военкомат 7 июля 1941 года. Мы работали на лугу, убирали колхозное сено. Я возил копны (был копновозом), а отец метал. Прямо на луг прискакал на взмыленном коне нарочный (посыльный) и вручил повестки о немедленной явке в военкомат моему отцу, Ашову Дмитрию, и ещё одному мужчине, не помню, как зовут. Женщины плакали. Мне было 8 лет, я, в общем-то, уже понимал, что война - это страшно.
Отец поехал на колхозном жеребце. Попов Ефим на другом коне (повестку ему вручили тоже). Отец взял меня на колени, сидя на коне, а мама шла рядом.
Провожая его, я стиснул зубы, чтобы не заплакать - думал, ведь отцу и так было тяжело. Мать же пошла провожать до Турочака. Когда я вернулся домой, то там уж, уткнувшись в его шапку, которая пахла отцом, нарыдался.
Мать рассказывала, что отец говорил, как прожить без него: "Бери продукты в колхозе, приеду - рассчитаюсь. А старшего учи". Не приехал... Старшим же был я. Кроме меня были два брата: Георгий (4 года), и Володя (1 месяц). Весной 1942 года от отца не стало писем, а пришло извещение: "Пропал без вести". Отец был кавалеристом, и погиб он во время неудачной операции по освобождению Харькова.
Операция провалилась, потому что вооружения было очень мало. Винтовок на всех не хватало. В колхозе же продуктов никому из колхозников не давали. И не потому, что власть была плоха, а потому, что хлеборобные районы - Украина, Черноземье, Поволжье - были оккупированы. А армию чем-то кормить надо было, причём миллионную армию.
Рабочих, которые делали вооружение, тоже. Нам, ребятне, говорили: "Представьте, что ваш отец голодный идёт в атаку против сытого фашиста. Как выдумаете, у кого больше шансов одержать верх?". Во время войны в основном женщины и подростки работали. Засевали все поля, которые были. Сохранили практически всё поголовье скота.
Всю продукцию отдавали на фронт: "Всё для фронта, всё для победы!". Выживали же сами за счёт картошки, травы (пучка, русянка, медунка и др.). Было так тяжело, что, помню, мама говорила: "Хорошо, что на нас хоть бомбы не падают".

Дети мерзли, но учились
В 1944 году я поступил в пятый класс Турочакской средней школы. Она была уже Турочакской средней, один выпуск до войны был. Для меня, человека из Стретенской начальной школы, это двухэтажное здание показалось огромным.
Нас на Стретенке в четвертом классе было четыре человека, а здесь классы были переполнены - по тридцать и более человек. Отопление печное. Топка находилась на первом этаже. В школе была всего одна техничка - пожилая женщина, тётя Дуся. Она по утрам рано затапливала печки. Пока не прогреются кирпичи, в школе было холодно. Зимой мёрзли, сидели в классе одетые.
На перемене учителя уходили куда-то греться, а мы "грелись" в коридоре - бегали, боролись, устраивали "кучу-малу". Это когда одного с ног собьют, второго валят на него, потом третьего и т.д. Пылища стояла как при молотьбе.
Вообще, коридоры широкие были, а актового зала не было. Техничка тётя Дуся не успевала делать уборку, так как ей приходилось готовить дрова на следующий день, на коне с водовозной бочкой съездить на Бию, из проруби ведром заполнить её, а затем ведром же заносить в школу.
Кирпичи были местного производства, а о трубах для водяного отопления и мечтать в то время не приходилось, потому что весь металл шёл на войну. Но постепенно хозяйство страны налаживалось. В Турочак завезли железные трубы. А поскольку с электричеством были ещё перебои, то кочегарку разместили в котловане, вырытом рядом со зданием школы.
Чтобы циркуляция горячей воды была естественной - горячая вода поднимается вверх, холодная опускается вниз (путём конвекции) - отопление в кочегарке было дровяное. Приходилось заготавливать дрова весной воскресниками, привлекая старшеклассников и учителей-мужчин. Потом, когда кочегаров перевели на постоянную работу, летом дрова заготавливали они.

Домой добирался вплавь
Мне приходилось ютиться у дальних родственников, у знакомых. Сменил я "семь углов". Первое время ни о какой кровати и речи не шло - спали на полу. Помню, некоторое время жил у тётки - Негодяевой Марии Ильиничны. Её муж был родным братом моему отцу.
В небольшой избе нас было шесть человек, в том числе грудной ребёнок. Никаких условий для учёбы не было. Чтобы протопить железную печку, по очереди (а у меня там два сродных брата было, тот, что в меня стрелял и мой однолеток Колька) с саночками ходили в бор, бродили по снегу, искали "сушинку". Найдёшь, срубишь её и на саночках везёшь к дому.
Когда шёл из дома в школу, то мама давала немного еды. Что я мог взять с собой? Хлеба не было - в лучшем случае маленький туесочек творогу (мама в одиночку держала корову, чем и спасала нас). Но этого хватало на один раз поесть всем.
Каждую субботу я ходил из Турочака домой на Стретенку (около 10 км), а в воскресенье обратно. А чтобы попасть туда, нужно было около Кирпичного (где сейчас мост через Лебедь) переправиться на пароме на тот берег, дойти через Кашеваровку до устья Сии. Она там неширокая - метров 6-8, но глубокая - её нужно было переплыть. Это, конечно, только осенью - в сентябре. Для этого из подручных материалов - сучков, палок - сооружал на воде что-то вроде вороньего гнезда, одежду складывал на этот плотик, речку переплывал.
Ну а потом, одевшись, чтобы согреться, почти бегом бежал вдоль Лебеди, а затем через горку в деревню - на Стретенку. Позже осенью переходил по льду (к счастью, ни разу не провалился). А зимой через Сию не ходил, шёл через луг, трижды пересекая извилистую, покрытую льдом Лебедь.
Как-то, 7-8 ноября, я был дома, и выпал глубокий снег, по брюхо коню. Никакой ни дороги, ни тропинки не было. Мать наняла Митьку Авдеева (два ведра дефицитнейшей картошки отдала), и он на коне довёз меня до Кашеваровки. А там уже была тропинка. Когда мороз опускался до -45, школа не работала, а я уходил на Стретенку по зимней дороге.

Марганцовкой
писать лучше…
У тётки огород-то маленький был - картошки не хватало. Было очень голодно. Питались в основном мучной болтушкой, называемой "затирухой" - жиденькой и не досыта. Братья Негодяевы учились сначала со мной в пятом классе, но потом бросили. И мне пришлось уйти от них. Жил у сестёр Раздьяконовых - это дальние родственники, моя и их бабушки были родными сёстрами.
В пятом классе русский язык преподавала Алексеева Татьяна Семёновна. Она была награждена за большой вклад в образование Орденом Ленина. Ввели немецкий язык. А поскольку война жестокая шла с немцами, то мы этот предмет не любили - сбегали с уроков.
Один раз, помню, и я сбежал. Отсиживались на чердаке школы (двухэтажное здание). Залезть на него можно было только по наружной длинной лестнице, которая была уже не новой и сильно качалась, когда по ней лезешь.
К концу учебного года половина учеников из нашего класса бросили учёбу из-за невыносимых условий - голод, раздетые, писать не на чем, нечем, учебников мало. Приходилось писать свёкольным соком, но он почему-то быстро загустевал. Когда жил у Раздьяконовых, мне дали густо разведённую марганцовку. Ею писать было лучше.
Весной 1945 года я по радио (а оно было тогда ретрансляционное - то есть на всё село один приёмник и от него провода в каждый дом), услышал о конце войны. Не помню, какой это был день, выходной или нет, но услышав это, я побежал в школу, на бегу размазывая слёзы. Я знал, что война окончена, а отец не придёт.
После сдачи экзаменов за пятый класс каждому ученику нужно было заготовить по одному кубометру дров для школы. Помню, мама отпросилась в колхозе, пришла в Турочак и мы с ней этот кубометр напилили. Каким большим показался мне этот кубометр…
Каждый учебный год, начиная с четвертого класса и по десятый, сдавали экзамены. Заранее мы не знали, какие будут билеты - их присылали из РайОНО. Вот учи, и всё. Каждую четверть проводились контрольные, тоже по присланным текстам.
А учиться хотелось многим. Учиться нас не заставляли, и желающих, даже второгодников и третьегодников, не отчисляли. Так Иван Неунделеков в седьмом классе сидел три года, и окончил. Чапаева тоже несколько лет сидела в седьмом классе, а потом училась дальше, причём хорошо. Может, условия у неё стали получше.

После школы работали
при свете луны
Жизнь после войны была ничуть не легче, чем в войну. Страна восстанавливала и города, и сёла, и производство. Многих мужчин на войне перебило. А из тех, кто выжил, многие остались в городах - там тоже нужны были рабочие руки. Сельское хозяйство в основном держалось на женщинах и подростках. Я зимой учился, а летом работал в колхозе. Когда учился в начальных классах, весной приходилось полоть хлеб, летом возить копны, пасти телят.
Добрых лошадей со сбруей взяли на войну. Остались старые лошади, и сёдел не было. Возить копны верхом на лошадях с их острым хребтом было не очень-то комфортно. Поэтому к концу дня у всех копновозов задницы были, наверное, красные как у макаки. Приспосабливались - сидели на лошади не прямо, а то одним боком, то другим.
Осенью работали в поле на ночной молотьбе хлеба. На молотилке, приводимой в движение лошадьми. За день уставали не только люди, но и лошади, и их нужно было постоянно подгонять.
Молотилка была самая простейшая - "брызгалка", так её называли. Привод молотилки был устроен примерно так: к большому зубчатому колесу прикреплялись четыре тонких "бревна", собственно к которым пристёгивали через вальки по паре лошадей. Колесо сверху прикрывал деревянно-тесовый щит, на котором должен стоять погонщик лошадей с большим кнутом.
Нам, пацанам, ученикам 2-3 класса, это было не под силу, поэтому мы садились по одному на каждое "бревно" верхом и прутом подгоняли. Таким образом, четверо детей заменяли одного взрослого. Работа нетяжёлая, но хорошо прокатиться верхом на этом "бревне" несколько минут. Однако приходилось "кататься" чуть ли не всю ночь. Помню, хочется спать, но думаешь, как бы не свалиться, а то этим "бревном" размажет тебя по грязи.
Подавал снопы на стол молотилки. Эта работа потяжелее, чем у погонщика. Работа внаклон, в темноте, при свете Луны, так как керосина не было - всё уходило на фронт. Под утро спина болела - гудела.
Вначале снопы сбрасывали со скирды, а я брал и подавал на стол. Как-то сноп прилетел мне прямо в лицо, так как было темно. Поручали мне и "освещение" - жечь костёр из соломы. Кажется, чего же проще - бери горстку, бросай в костёр. Но она же сгорает очень быстро. Поэтому беспрерывно приходилось сновать от большой кучи соломы к костру и смотреть, не сделал ли дорожку из соломы, а то по ней огонь побежит, а рядом укладка снопов (скирда), рига, покрытая соломой. Всё это вместе со всем урожаем могло сгореть.

Женщины-труженицы обеспечивали армию
Хочется сказать несколько слов о матери. Когда я "освещал" ток костром, она рядом в паре с Настасьей Авдеевой "гоняла" солому, то есть из соломы, вылетевшей из молотилки, вытряхивала зерно. Конечно, она переживала за меня.
И я сам чувствовал огромную ответственность - шутка ли, сжечь весь хлеб, что вырастили за лето. Днём же они были доярками, два раза в день вручную доили по 15-17 коров, всё молоко ручным сепаратором сепарировали, из полученных сливок взбивали масло для раненых бойцов, а ночью приходили за несколько километров молотить хлеб. Кроме того, у неё, ведь, было "три рта", один другого меньше. Их ведь надо было чем-то кормить…
Именно такие женщины-труженицы обеспечивали армию и рабочих продуктами во время войны. Мне кажется, что не будь колхозов, они не смогли бы так обеспечивать. А коллективно смогли, хоть и работали из последних сил.
С седьмого класса работал на конных граблях. А они требовали ремонта, но кузница колхозная уже не работала. Когда грабли нормальные, то для поднятия граблей (чтобы оставить валок сена) достаточно было нажать на педаль, срабатывал механизм и за счёт тяги коня грабли поднимались. Мне же приходилось поднимать грабли с помощью рычага правой рукой. За день наёрзаешься на железном сидении, а на руке появляются мозоли.
Осенью вдвоём с Николаем Русиным жали хлеб конной жнейкой. Я управлял парой лошадей, а он, сидя рядом на другом сидении, специальными граблями формировал на решётке кучку стеблей пшеницы, а затем, прижав решётку к земле, сбрасывал её на землю. Следом бежали женщины, которые из этих кучек вязали снопы. Вязку делали из тех же стеблей.
В упряжке нам была дана кобыла с жеребенком-подсоском, который время от времени требовал от матери молочка. Однажды, во время остановки (дали возможность ему пососать) лошади чуть дёрнулись и жеребёнку подсекли ногу. Мы испугались. Быстро нарвали листья лопуха, жеребёнка повалили и измятым до появления сока лопухом обмотали ему ногу. Поверх завязали моей майкой. Так была оказана первая помощь. Правда, нам за это ничего не было. Нога зажила потом. Жеребёнок был спасён.

Читайте продолжение в следующем номере

Интересный материал? Подпишитесь на наш канал в Telegram https://t.me/listock04 , чтобы получать больше интересных новостей.

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 3.88 (4 голосов)